23/02/2026
Студент журфака, попавший на войну, – это уже звучит как сюжет для романа. Но для Виктора Руденко это страница биографии. В 1985 году, после окончания первого курса ВГУ, он получил повестку из военкомата. А уже через несколько месяцев оказался в Афганистане, где полтора года выполнял и «интернациональный долг», и свой журналистский долг одновременно. Сегодня Виктор Григорьевич – не просто ветеран боевых действий, награжденный медалью «За отвагу», но и лауреат премии Правительства РФ в области печатных СМИ, человек, много лет возглавлявший крупнейшее издание региона – газету «Коммуна». Впрочем, главным делом своей жизни он считает сохранение памяти о войне: Виктор Григорьевич — автор-составитель книг об Афганской войне и хранитель уникального фотоархива, снятого на простую «Смену-8М» посреди боевых действий.
Сегодня он в гостях у редакции «Воронежских новостей», чтобы поговорить о том, как война меняет человека, почему близнецов-северян нельзя разлучать на службе, и о кадре, который он так и не решился сделать.
– В каком году вы попали в Афганистан и как вам сообщили, что ваша дорога – на войну?
– С 1983 по 1988 год в Советском Союзе не было отсрочек от службы в армии для студентов вузов. Призывали всех. Я поступил на журфак ВГУ в 1984 году. У меня всё получилось довольно «элегантно». Я сдал сессию и мысленно был уже на отдыхе. Но 26 июня 1985 года мне передали повестку. Причем лично в руки не вручали, просто положили на стол в общежитии.
В то время была такая традиция – проводы в армию. Я позвонил родителям в село (телефона у родителей не было, звонил соседям). Приехал, отметили с сельчанами проводы. Что примечательно – в тот вечер была жуткая гроза, постоянно выбивало свет.
На следующий день я приехал на сборный пункт, и 2 июля уже был в Подмосковье, в Нахабино, в учебке. Офицер, командир учебного взвода, сразу акцентировал внимание курсантов на том, что нам предстоит за короткий срок освоить большой объем знаний по инженерной специальности. И что мы обязательно должны справиться, так как имеем хорошую подготовку – закончили первый курс университетов или институтов. Про Афган не было сказано ни слова! Только однажды лейтенант проговорился: «Ребята, мины снимайте кошками, руками не снимайте». Занятия шли и днем, и ночью. Служба в учебном подразделении продолжалась до середины октября. В войска нас отправили первой партией, посадив на поезд Москва – Ташкент. Мы приехали в Чирчик, и только там на построении нам объявили: «Вам выпала высокая честь выполнять интернациональный долг в Афганистане».
– Что вы почувствовали, когда узнали, что предстоит служить в Афганистане?
– Ушла тревога и неопределенность, пришло ощущение, что всё встало на свои места. Я понял, что путь выбран (не тобой, но выбран!), и мне переживать особо не стоит: Афган так Афган… Изменить что-то не в моих силах.
– Помните свои первые минуты в Кабуле?
– Прилетели в Кабул 28 октября 1985 года. Эти даты врезаются в память на всю жизнь. В тот же день я познакомился со своим командиром взвода. Прямо на аэродроме он подошел к нам, вчерашним курсантам, только прилетевшим из Союза гражданским рейсом, и спросил: «Кто из вас имеет предписание в 191-й полк?» Но мы не знали тогда, что такое Газни и 191-й полк, и стояли ошарашенные новыми впечатлениями. А тут еще жара, шум, непрерывно садились и взлетали самолеты.
– Газни – это место, где вы служили. Чем город запомнился, кроме боевых будней?
– Газни – центр одноименной провинции. Типичный восточный, ничем не примечательный городок. В Газни офицеры обычно ездили за покупками. В древности город Газни был центром буддизма, но об этом я узнал позже. Там осталось немало памятников, которые арабы-мусульмане, пришедшие в VII веке, старались уничтожить. А еще Газни был местом, где шли ожесточенные бои между англичанами и афганцами в ходе первой англо-афганской войны в середине XIX века. Богатая история у города, жалко, что узнал об этом только спустя десятилетия.
– Какой момент начала службы сильнее всего отпечатался в памяти?
– Сразу в свой полк мы не попали, нас отправили на курсы в Чарикар (45-й инженерно-саперный полк). И там случилось происшествие, которое оставило глубокий след. На построении начальник политотдела полка сказал: «Ребята, если кто-то из вас боится – скажите сразу. Силой никто на боевые гнать не будет». Установилась тишина. Из строя вышел курсант из нашего взвода. Все были буквально ошарашены! На него стали шикать, а он ответил: «Я свой выбор сделал». И тогда мне стало понятно, что и мы свой выбор сделали, не спасовав перед предстоящими трудностями.
– Попав в Афганистан, было ощущение растерянности: за что хвататься – за автомат или за фотоаппарат?
– Да, первые дни, скажу вам, было не до фотоаппарата… Попав в Афган, я понял, что произошедшее со мной неспроста. Судьба! Я выбрал профессию журналиста, значит, надо выполнить и свой журналистский долг. Но совмещать это с солдатской службой было крайне тяжело: у солдата масса обязанностей. Со временем стало легче, и я с фотоаппаратом не расставался. На боевых автомат у меня висел на правом боку, а фотоаппарат – на левом. В полку я старался с фотоаппаратом «не светиться».
– А что за модель фотоаппарата была у вас? На что снята большая часть этих кадров?
– Девяносто процентов снимков в этом альбоме сделаны на «Смену-8М». Никто не верит, но это самый простой и надежный советский фотоаппарат. А поздние снимки уже сделаны «Зенитом-Е» – замполит вернулся из отпуска в августе 86-го, привез этот фотоаппарат, а я его «реквизировал» и снимал им.
– Снабжение фотоматериалами в условиях войны – это была проблема? Как вы выкручивались?
– Достать химикаты, пленку, фотобумагу было сложно. В основном выручала солдатская смекалка… Фотобумагу 9×12 пересылали в конвертах с письмами. Проявитель и закрепитель тоже идеально входили в солдатский конверт. Иногда помогали офицеры, возвращаясь из отпусков, привозили всё, что нужно. Иногда действовал «бартер» с теми, кто был богат на фотоматериалы. То, что я снимал, было выгодно и для роты – я всех солдат обеспечивал снимками.
– Насколько было сложно в спартанских условиях проявлять цветную пленку?
– Единственный раз в жизни я проявил цветную фотопленку в Афганистане, слайдовскую. Это, считаю, из разряда высшего пилотажа. В процессе ведь нужно соблюдать температурный режим, а как это сделать в солдатской палатке, где ни термометра, ничего? Вот цветной снимок: афганцы достают воду из колодца. Этот кадр как раз первый из цветных. На нем — переговоры представителей мотострелкового полка с местными крестьянами, с душманами. Приезжали на эти встречи лихо: два БТР, несколько офицеров, два сапера, два водителя, человек десять всего. Не боялись. И они это чувствовали, поэтому уважали.
– Виктор Григорьевич, вы упомянули уникальный случай – братья-близнецы в роте. Расскажите подробнее.
– Братья-близнецы в роте – редкий случай. Так получилось, что братьев Гришиных, вепсов по национальности (малочисленная северная народность – прим. ред.), призвали вдвоем, а близнецов нельзя разлучать, они должны служить только вместе. И они служили. Оба они были механиками-водителями, выезжали на боевые. Отличные ребята!
– Расскажите о том, чем занимались военнослужащие инженерно-саперной роты.
– Инженерно-саперная рота была конгломератом разных инженерных специальностей. И достаточно большой по численности: 118 человек по штату. Первый взвод – взвод специального минирования (в этом взводе я и служил). Второй взвод – саперный, поиск мин. Третий взвод – инженерно-технический. Ребят еще в шутку называли «трактористами». Вот на этом снимке их техника — боевые машины разминирования (БМР). Была партия машин, сделанная специально для Афганистана – переделанные самоходные артиллерийские установки. Задача третьего взвода — тралить дорогу, уничтожать мины. Четвертый взвод – полевого водоснабжения. Он обеспечивал на операциях весь полк водой. Из открытых источников воду брать было опасно. Ее обеззараживали, очищали. Пятый взвод – взвод разминирования. В нем служили саперы — вожатые собак, натасканных на поиск мин.
– На этом снимке – последствия мощного взрыва. Что здесь произошло?
– Это уникальный снимок: боевая машина разминирования весом 38 тонн напоролась на фугас. Вырвало пять катков, разбросало тралы. На броне находилось 16 человек – всех разбросало по сторонам, но ни один не погиб, так как машина взяла на себя всю тяжесть удара. Ребята рассказывали, как это случилось: «Едем, взрыв, и следующее, что помню – сижу в луже без сапог».
– Вспомните свой самый сложный кадр. Не физически, а морально.
– Вспоминаю кадр, который я не сделал. Ургунское ущелье, март 1987 года. Подрывается наш БТР-80, который вел Валерка Скиба. Взрыв был такой силы, что разошлись швы на броне. Машина была смята в лепешку. Валерка погиб сразу. Мы его вытащили и положили рядом с БТР, у меня был с собой фотоаппарат. Я думал: имею ли я моральное право сделать этот снимок? И я не сделал его. Посчитал, что это кощунство. В общем, верх во мне взял сапер, а не журналист.
– А это, судя по всему, кадры высадки десанта в горах? Как вам удалось их сделать в таких непростых условиях?
– Уникальнейший кадр реального боевого эпизода – высадка десанта в горах. Тогда я выпрыгнул из «вертушки», занял позицию, которая не простреливается, достал фотоаппарат и сделал снимок. Здесь много снимков. Я автор, мне сложно давать им оценку, но, ради объективности, таких фотографий в истории Афганской войны немного.
– Что вы чувствуете, держа в руках изданную книгу с вашими снимками? Гордость или, может быть, страх, что в свое время могли пострадать за съемку?
– Запреты на фотосъемку существовали. Меня «прорабатывали»: «Советская техника не подрывается, люди не гибнут. Если твои фото будут этому противоречить – жди неприятностей». Свои съемки я старался не афишировать, меньше привлекать к ним внимание. На таможне, когда вывозил архив, прапорщик долго смотрел на этот рулон пленки. У него было желание выбросить его в мусорную корзину. Я сказал: «Товарищ прапорщик, я студент, журналист. Это история и память. Пропустите». И он пропустил. Я горжусь тем, что мне удалось собрать такой фотоархив и вывезти его. На любом этапе его могли изъять или уничтожить, но этого не произошло.
– Мы много говорим о снимках, но давайте про ощущения. Какой он – воздух Кабула, когда вы только прилетели?
– Раскаленный, сухой и насыщенный запахами сгоревшего авиационного топлива: самолеты то и дело садились и взлетали. Как мне кажется, тогда, на бетонке, произошло мое мгновенное погружение в обстановку. Тебя буквально выдернули из мирной жизни и поставили на бетон кабульского аэродрома. И ты понимаешь, что оказался на войне и назад пути нет.
– Сейчас много говорят о том, что ветераны СВО должны идти во власть. Как вы, человек, прошедший войну, оцениваете эту идею?
– Я отношусь к этой идее положительно. Люди, прошедшие войну, должны иметь социальный лифт и шанс реализовать себя. Получится у них или нет – другой вопрос, но шанс должен быть.
– Нет ли у вас чувства несправедливости, что сейчас общество повернулось лицом к ветеранам, а в ваше время об Афгане предпочитали молчать?
– Длительное время война в Афганистане замалчивалась. На могилах погибших нельзя было писать «погиб в Афганистане». Писали: «погиб при выполнении интернационального долга». Потом началась перестройка, развал Союза, и до нас никому не было дела. Люди не проходили психологической реабилитации, не получали должной медицинской помощи. Сейчас другое время и другие возможности у государства. И то, что к участникам СВО пристальное внимание, проявляется забота и участие – это абсолютно справедливо. Не чувствую себя в чем-то ущемленным.
– Какой фильм про войну считаете самым правдивым?
– Фильмы мне оценивать сложнее: я не специалист. Но вот произведение «Три товарища» Ремарка я всем советую прочесть. Если говорить про кино, то констатирую: ни одного достойного фильма об Афганской войне пока не снято. Я не сторонник натурализма. Я сторонник психологического анализа того, что война делает с человеком. Американцы занимаются героизацией своей истории, даже проигранных конфликтов. А мы с какой-то убийственной постоянностью стараемся принизить то героическое, достойное, что было в нашей истории, найти только негатив. Афганская война была страшной войной. Воевали 19–20-летние: бросали в афганское пекло фактически вчерашних школьников. И был жуткий диссонанс между тем, что говорилось в Союзе об Афганской войне, и реальностью. Снять честный фильм – сложно, может быть еще не пришло время.
– Чего на войне не хватало больше всего? Еды, воды, может, чего-то бытового?
– Еды иногда не хватало, но это не главное. Не хватало контакта с близкими. Не было возможности позвонить, услышать родной голос, были только письма.
Что касается еды, то был в истории Афганской войны случай, когда на операции в 1984 году на Панджшере из-за просчетов в логистике не могли доставлять продовольствие в район боевых действий, в высокогорье – туда не долетали вертолеты, и солдаты с офицерами действительно сидели без еды. Доходили до такой стадии истощения, что не могли уже двигаться.
Почему-то вспомнился и такой эпизод: горы, укрепрайон Искаполь, зима. Воды нет, топим снег для чая прямо в банках из-под каши. Холодно, пытаемся чаем согреться. Там вода закипала при 70–80 градусах из-за высоты. Снимаешь банку или кружку с костра – пьешь кипящую воду, а она не обжигает. Позже, уже на равнине, попробовал отхлебнуть из чашки кипятку – обжег весь рот.
– Вы были сапером. Что у солдата вашей специальности должно было быть в кармане обязательно?
– Спички и нож. Чтобы подорвать шашку, нужно отрезать огнепроводный шнур под определенным углом и поджечь его. Спички обязательно всегда с собой ношу. Служба сформировала такие привычки, что я даже до сих пор вожу в машине пилу и топор. Знаю, что в какой-то ситуации эти вещи могут пригодиться.
– Мы говорим об интернациональном долге, а вы сами так воспринимаете ту войну?
– Я не люблю, когда меня называют «воином-интернационалистом». В Афганистане мы, по большому счету, выполняли не «интернациональный долг». Мы решали задачи, стоявшие перед Советским Союзом. Афганистан – это южная граница СССР, и она должна быть на замке. Лучше, если война идет за порогом твоего дома, чем на твоей территории. Когда ушли советские войска, сразу вспыхнул Таджикистан, Узбекистан.
– Какая награда для вас ценнее: признание в профессии (премия правительства России) или молчаливое уважение сослуживцев, которое выразилось в медали «За отвагу»?
– Так нельзя сравнивать. Премия правительства России – это признание профессиональных заслуг, что очень приятно. Но, безусловно, самой ценной наградой является медаль «За отвагу». Потому что это итог службы и тех испытаний, через которые я прошел.
– Война меняет людей. А что вам помогло сохранить себя?
– Война меняет человека, и не всегда в лучшую сторону. Вернуться же к мирной жизни помогли поддержка близких, однокурсников, преподавателей журфака. Кстати, мне очень многие писали в Афган. Я эти письма берег. Они помогали мне не потерять себя. Меня буквально тормошили, не давали замкнуться. И за это я очень признателен всем.
– Если бы у вас была машина времени, и вы могли бы отправить открытку себе, 19-летнему мальчишке, только попавшему в Афган, что бы вы написали?
– Всё будет хорошо!
– Спасибо вам большое за интервью и за возможность прикоснуться к истории через ваши снимки.
– Безусловно. Спасибо вам, – отвечает Виктор Григорьевич, закрывая альбом с фотографиями, на которых застыли и выжженное афганское солнце, и раскаленный воздух Кабула, и лица тех, кто уже никогда не постареет.
Вглядываясь в кадры, понимаешь: война для бывшего сапера – это не только выезды на боевые задания – сопровождение колонн, пеших групп мотострелков в горы, разминирование дорог. Это в первую очередь люди. И медаль «За отвагу» для него всё же дороже всех профессиональных премий именно потому, что напоминает о главном: о выборе, который он и его сослуживцы сделали тогда, в строю, в Чарикаре, когда не покинули строй и прошли свой путь в Афгане.
Оставляя нам свою книгу и свои воспоминания, Виктор Руденко вновь выполняет тот самый долг, который определил для себя еще в девятнадцать лет: быть свидетелем, чтобы память жила.
Фото из фотоальбома Виктора Руденко «Саперы. Вернуться живыми»
Воронежские новости
